Тема индивидуально-человеческого существования в его соотнесенности с Богом доста­точно обширна, многогранна и внутренне богата, чтобы стать основной в книге. Таковой она и будет в дальнейшем. Учтем только, что в предварительной формулировке эта тема звучит слишком неопределенно, у нее есть свои грани и повороты, далеко не все из которых автор в состоянии рассмотреть. К тому же, как минимум, для первобытной толщи культуры «индивидуально-человеческое», его «идеал» — это формулировки не достаточно корректные. Ну что же, первобытность и предстанет перед вами под знаком вопросов: «Почему в ту эпоху не было индивидуально-человеческого ни в нашем, ни в каком-либо другом смысле?», «Что было в первобытной культуре там, где впоследствии возникло индивидуально-человеческое как норма, цель, идеал?» Наконец, нужно иметь в виду, что разговор об индивидуально-человеческом не исключает, а наоборот, предполагает довольно значительные отклонения от прямой характеристики темы, по отношению к ней необходим не только текст, но и кон­текст, не говоря уже об общем культурно-историческом фоне.

То, что имеется в виду под культурологией в настоящей работе, — это несомненно осуществившаяся во множестве отечественных работ реальность исторического знания. Но У нее есть истоки вне ррссийских пределов. Научное направление, состоявшееся в нашей стране в 60-80-е годы, так или иначе связано с двумя основными источниками: с герман­ской культурфилософией, наиболее впечатляюще представленной шпенглеровским «закатом Европы», и французской «новой исторической наукой», исходный импульс которой был дан в трудах М. Блока и Л. Февра. В первом случае культурология имеет философские корни, во втором — она укоренена в позитивной науке. Философия культуры и историческая наука культуроведческой ориентации на Западе плохо уживались друг с другом. Однако на нашей почве они оказались вполне совместимы. Культурология обнаружила себя, конечно же, прежде всего историческим знанием, но философски глубокомысленным, тяготеющим к тому, чтобы быть своего рода «философией» изучаемой эпохи. Не той философией, которую в лице своих мыслителей формулирует эпоха и не той, которая видится извне постигающему эпоху исто­рику. Так или иначе, формулируя это (в культурфилософии или «новой исторической нау­ке») или подразумевая (в отечественной традиции), но культурология имеет дело, по сути, с одной реальностью. Шпенглер называет ее душой (фаустовской, магической), французы — меыталитетом. Душа, менталитет, добавим: внутренний мир человека определенной’ эпохи, региона, народа — это его самоощущение, способ видения мира, они даны историку в много­образии воплощений или объективации. По глубокомысленной аналогии О. Шпенглера, воплощенное образует Тело культуры