Античный человек, и в этом он мало отличался от первобытного человека, смотрел на мир через призму хаоса и космоса. Для него они были предельными состояниями бытия, попеременно сменяющими одно другое в ритме маятника или круговращения. Хаос и космос одновременно являлись и мерилом и шкалой оценки для всего происходящего в Ойкумене, то есть и для человеческого бытия. Эллины, скажем, — от космоса, все остальные — варвары, тяготеющие к хаосу. Эллин — человек как таковой, в его первозданности и чистоте. Человеческое же в человеке космично, он — микрокосм, встроенный в объемлющее его целое макрокосма. Человек, стало быть, природен в своей основе и в своих проявлениях. Он соответствует одному из полюсов природы и менее всего противостоит ей как соотносимая с ней по своему онтологическому (бытийственному) статуту реальность. Грек в универсуме ценит космическое начало и сам стремится быть космичным, бежит от хаоса в себе и вовне. Обратите внимание, грека одушевляет вовсе не желание сделать природу собой, напротив, он стремится уподобиться гармонически прекрасному космическому целому. На этом пути у эллинов возникает близкая и римлянам идея нравственно-прекрасной индивидуальности — каллокагатии в греческой транскрипции, humanitas — в римской. Говоря о каллокагатии или humanitas, грек и римлянин примысливали к ним нечто близкое тому, что примысливаем мы, когда говорим о культуре человека или о культурном человеке. Правда, с одним решающей значимости отличием. Ни идея каллокагатии, ни идея humanitas не знают преобразовательного пафоса. Точнее, формирование нравственно-прекрасной индивидуальности требует напряженных усилий по созданию самого себя своими собственными усилиями. Важнее, однако, то, что очеловеченный человек не впервые создает себя в соответствии со своей человеческой мерой, он — результат мимесиса, подражания природе, иначе говоря, тому же самому космосу. В итоге