Но здесь возникает законный вопрос, возможно ли вообще какое угодно вводное рассмотрение истории культуры как таковой? Субъектом культуры как таковой является чело¬вечество, взятое во всем своем пространственном многообразии и во всей полноте времен. Ничего не скажешь, изложить в курсе лекций историю культуры возможно ничуть не более, чем всемирную историю. В настоящем случае острота проблемы смягчается реализуемым в курсе подходом к истории культуры.

Прежде всего нужно иметь в виду, что он ни в малейшей степени не претендует на осмысление «самого главного» в культурно-исторической реальности (событий, ситуаций, лиц, произведений). Это «самое главное» заведомо не может быть фиксировано сколько-нибудь однозначно и определенно никакими индивидуальными или коллективными усилиями. Единственно реальной представляется куда как более скромная задача: проследить несколько сквозных мотивов, обнаруживающих себя от эпохи к эпохе. Их трансформация и будет характеризовать нечто существенное в культуре каждой эпохи. В общем-то, только так и создавались до настоящего времени культурологические работы различного уровня, мировоз¬зренческой ориентации и методологических предпочтений. Выбор мотива (мотивов) позволя¬ет культурологу целостно подойти к своему предмету, не утонув в бесконечном многообразии материала. У него появляются опорные точки, центрирующие собой по видимости ничем между собой не связанные реалии. Вместе с тем решается проблема вычленения в континууме Исторического процесса существенных его измерений. Кто, например, усомнится в том, что восприятие пространства и времени, смерти, любви, труда и Игры выражает нечто из самого значимого в культуре? Набор «вечных» мотивов, тем более или менее обозрим* Выбрав опия из и их, культуролог обеспечивает себе право говорить не о какой-то отдельной области культуры, а о ней в целом. Только целое это должно быть увидено в одном ракурсе, через определенную призму. Каков же этот ракурс в нашем случае?

У него нет той жесткой определенности, которая имеет место, когда несколько эпох культуры рассматриваются с точки зрения только любви, смерти, игры к так далее. Monoграфизм подобного рода, уместный в специальных работах, для учебного пособия был бы односторонним, так как, очевидно, нет одного мотива или темы, которая была бы одинаково значима для каждой эпохи, позволяла осветить ее в самом существе. Скажем, мотив смерти определяет собой всю древнегреческую культуру без остатка и может центрировать собой ее рассмотрение, но для первобытности он гораздо менее значим. Другой пример. Для нас чрезвычайно важным было рассмотрение того, как от эпохи к эпохе менялось понимание индивидуально человеческого существования. Для той же самой первобытности тема инди-видуальности возникает лишь в перспективе перехода в другие культурно-исторические эпохи. Только начиная с античности эта тема может быть рассмотрена как подлинно значимая, в какой-то мере имманентная самой эпохе.

То, что имеется в виду под культурологией в настоящей работе, — это несомненно осуществившаяся во множестве отечественных работ реальность исторического знания. Но У нее есть истоки вне ррссийских пределов. Научное направление, состоявшееся в нашей стране в 60-80-е годы, так или иначе связано с двумя основными источниками: с герман­ской культурфилософией, наиболее впечатляюще представленной шпенглеровским «закатом Европы», и французской «новой исторической наукой», исходный импульс которой был дан в трудах М. Блока и Л. Февра. В первом случае культурология имеет философские корни, во втором — она укоренена в позитивной науке. Философия культуры и историческая наука культуроведческой ориентации на Западе плохо уживались друг с другом. Однако на нашей почве они оказались вполне совместимы. Культурология обнаружила себя, конечно же, прежде всего историческим знанием, но философски глубокомысленным, тяготеющим к тому, чтобы быть своего рода «философией» изучаемой эпохи. Не той философией, которую в лице своих мыслителей формулирует эпоха и не той, которая видится извне постигающему эпоху исто­рику. Так или иначе, формулируя это (в культурфилософии или «новой исторической нау­ке») или подразумевая (в отечественной традиции), но культурология имеет дело, по сути, с одной реальностью. Шпенглер называет ее душой (фаустовской, магической), французы — меыталитетом. Душа, менталитет, добавим: внутренний мир человека определенной’ эпохи, региона, народа — это его самоощущение, способ видения мира, они даны историку в много­образии воплощений или объективации. По глубокомысленной аналогии О. Шпенглера, воплощенное образует Тело культуры