Культурология

существенном ограниче­нии и (онтологическую, гносеологическую, ценностную), взгляд на бытие через призму культуры, мыслимую его субстанциальным изме­рением, — всему этому было отпущено немалое историческое время. Опять говорить о куль­туре как о первопринципе высшего онтологического, гносеологического, аксиологического достоинства означает, на мой взгляд, попытку выжать из культуры те соки, которых в ней нет. Конечно, не о проклятиях культуре идет речь, а необходимости отвести ей хотя и почетное, но не главное место в смысловых реалиях и приоритетах человечества. Утверж­дать, что культура не раскрыла еще всего таящегося в ней потенциала, не многим уместней разговоров о достоинстве социализма или коммунизма, которым так и не пришлось развер­нуться во всей своей чистоте и подлинности.

Идея культуры, видимо, все-таки завершает отмеренный ей срок господства и преобла­дания в душе европейского человека. Она трещит по всем швам и на поверхность выходят противоречия, несообразности, слепота или нежелание видеть вещи в их настоящем свете у тех, кто живет под знаком идеи культуры. Во все большей степени она начинает ощущаться не столько как реальность, сколько как призма или очки, через которые европеец привык смотреть на мир и на самого себя. По отношению к культуре возникает дистанция, а значит и способность помыслить, что расчленение универсума, всей целостности бытия на перворе-альность и первоначальную данность природы и производную от нее, но преображающую ее (в этом смысле сверхприродную) культуру не только не единственно возможное, но и не самое фундаментальное. Вряд ли возможно подвергнуть сомнению тезис о том, что человек, в отличие от животного, преобразует природу, а не просто потребляет ее и сам трансфор­мируется под ее воздействием. Вопросы начинаются там, где человек заявляет о себе как универсальной природной силе, которая, преодолевая собственную природность, стремится сделать природу собой, раскрывая в ней ее высшие потенции. В таком виде идея культуры окончательно оформилась в XIX веке. И нельзя не признать, что с наибольшей последовательностью и энергией мысли артикулирована она была К. Марксом, хотя как умонастрое­ние дает о себе знать уже в XV веке. Но для начала нужно отчетливо себе представлять всю невозможность, очевидную абсурдность идеи культуры в любую другую эпоху, помимо Нового Времени. Коснусь только Античности и Средних Веков.

срывается культура в нечто низшее и худшее, чем природа. После-культура варварства — это самоизживание, путь в ничто, равно чуждые природе и культуре. В перспективе такого понимания варварства, а оно навязывается нам принудительно оче­видными реалиями XX века, в культуре начинают проглядывать изначально чуждые ей черты демонизма. Обозначать их варварством — большая натяжка. Точнее будет сказать, что тот относительно нестрашный и непреодолимый антипод культуры, которого знал XIX век, обнаружил себя с такой стороны, когда неизбежно возникает вопрос, да то ли он, за что мы его принимаем? О варварстве ли, противостоящее культуре надо вести речь, да и культура ли и природа выражают собой те предельные основания бытия, в которых мы сегодня себя реально ощущаем?

Что ни говори, а идея культуры только и может господствовать над умами и душами в ситуации, когда ей противостоят такие «противники», как природа и варварство, то есть нечто предшествующее, подлежащее снятию за счет их перехода в более высокое состоййие. Культура же, сама порождающая, испускающая из своих недр варварство, поневоле стано­вится в наших глазах чем-то беспомощным, в лучшем случае обреченным на непрерывную и безнадежную борьбу с переменным успехом, борьбу, где ей противостоит равносильный соперник.

В результате мировоззрение человека культуры приобретает характер какого-то невнят­ного дуализма, принципов и реальностей, явно не предельных и не окончательных.

Стройность мировоззрения человека культуры, последовательность основополагающего расчленения бытия на культуру и природу подрывается не только разбуханием, трансфор­мацией темы варварства, но и расслоением на две составляющие некогда монолитно-целост­ной реальности, обозначаемой термином «культура». Ряд мыслителей, начиная еще с конца XIX века, кто за счет введения соответствующих терминов, кто по существу, хотя и без специального терминирования, продемонстрировали, что помимо собственно культуры мир человеческий образует еще и цивилизация. После О. Шпенглера, точнее, выхода в 1918 году его «Заката Европы», противопоставление культуры и цивилизации стало общим местом, самоочевидной реальностью осмысления того, что некогда казалось однородным и внутренне единым миром культуры.

Продумывание идеи культуры, выявление содержащихся в ней смыслов с неизбежностью приводит к идее творчества. Идея творчества в общем-то гораздо древнее ид ей культуры. Тысячеле­тиями творчество осмыслялось человеком таким образом, что оно ничего общего не имело с тем,;чт$ впоследствии станет мыслью о культуре. Дело здесь в том, что идея культуры неотрывна от человека. Она возникает по-настоящему только тогда, когда человек начинает мыслить все существующее через призму собственных преобразовательных усилий по отношению к природе. Идея же творчества, начиная с первобытной эпохи и вплоть до Возрождения, соотносилась исключительно со сверхчеловеческими существами, с богами (Богом). Человек, выступавший с творческими претензиями, тем самым брал на себя функции божества. Маг мог выступать как существо, господствующее над природными стихиями, подчиняющее их в собственных целях. Но именно поэтому он нарушал меру человеческого, его деятельность не была законной, маг стремился войти в сферу сверхчеловеческой реальности, он был соперником богов, если можно так выразиться — богом-самозванцем. Когда в новоевропейскую (ренессансную и послеренессансную) эпоху идея творчества соединяется с человеком, когда он начинает воспринимать себя творцом, только тогда и возникает в своей основе идея культуры. В первоначальном смысле идея культуры — это идея человекобожия, человеческого самообожествления. И совсем не случайно, что в эпоху Возрождения ей неразрывно сопутствует представление о божественном достоинстве человека. Прежде чем вытеснить, сделать неактуальными всякие представления о Боге, человек помыслил себя если и не прямо Богом, то в Его роли.

Утверждение о том, что идея творчества очень древняя, следует понимать в ограниченном смысле. Это так и не совсем так. Если все свести к самой общей и простой схеме, то тысячелетиями в сознании и подсознании человека господствовали два типа представлений о творчестве. Оба они равно неадекватны, одновременно и раскрывают нечто существенное в творческом акте и, в не меньшей степени, затемняют его.