Культурология

Сам О. Шпенглер под цивилизацией понимал в первую очередь последнюю, послекуль-турную стадию развития культуры. Она неотменимо предзадана любой локальной культуре в пределах ее тысячелетнего цикла развития. Этот акцент далеко не общезначим, он не стал принадлежностью идеи культуры как таковой. Другое дело характеристика внутренне присущих цивилизации черт. Здесь О. Шпенглер многое высказал за всю эпоху, существен­но скорректировав взгляд на современный мир под знаком культуры. В целом его можно обозначить как кризисный. Если идея культуры в творчестве Гердера оформилась в ее оптимистическом варианте, то исповедание культуры у Шпенглера глубоко пессимистично. Тем не менее с Гердером их роднит отношение к культуре как последней реальности. Оба они «культурники». Один — на стадии торжества идеи и мифа, другой — в период ее самоизживания. Начиная со Шпенглера тема культуры звучит главным образом как крити­ка культуры. До известных пределов критика культуры и принятие исповедания идеи культуры не противоречат, а скорее предполагают одно другое. Критические стрелы, на­правленные в XX веке в адрес культуры, хотя и симптоматичны, хотя и подрывают идею культуры, в еще большей степени способствуют продлению ее жизни. Исповедание культу­ры становится кризисным и трагичным, в этом его последние, но все-таки ресурсы. Траге­дия культуры в представлении XX века не только в том, что ей противостоит и ей непод­властен тот феномен, который уже не объяснить как «еще не культуру» варварства, но й в наличии посткультуры-цивилизации.

Живущий в нашей душе образ цивилизации ассоциируется у нас с началом механическим в противоположность органике культуры, с экстенсивным развитием, пришедшим на смену интенсивному, с противостоящим истине, добру и красоте утилитаризмом, с реальностью, обладающей инструментальной ценностью в противовес самоценному миру, который образу­ет культура, и так далее и тому подобное. Во всех этих противопоставлениях просматривается один общий им всем момент: цивилизация, как и

представляют собой, скажем, малообразованные, непросвещенные слои населения в стра­нах, далеко продвинувшихся в культурном развитии. Поэтому варвары, как полагал XIX век, живут не только где-то далеко за морем, но и рядом с людьми культуры. Варварством, то есть недостатком культуры, готовы были объяснить, например, феномен преступности. Главным для сохранения идеи культуры было отнесение всего несовместимого с нею за счет отсталости, не вы деланности. Культура сохраняла статут абсолютной позитивности. Не абсолютным было ее наличие в человеке, обладание ею. Чего не мог и не хотел представить себе человек, живший под знаком культуры как предельного основания бытия, так это возможности противоречий, кризисов и провалов внутри самой культуры. В XIX веке в целом это удавалось. XX же век внес очень существенные коррективы в представления о культуре. Все неблагополучное в человеческой реальности стало невозможным выносить за пределы культуры, списывать на счет докультурного или недостаточно культурного вар­варства. Совершенно не случайно, что в XX веке изживают себя, становятся периферийны­ми, открыто провинциальными представления о первобытном человеке как о варваре или дикаре. Первобытность увидели в качестве культуры в ничуть не меньшей степени, чем любую другую эпоху. Первобытность очень свреобразная и труднодоступная для понимания современного человека культура, но сегодня было бы дурным тоном всерьез рассуждать о ее недостатках по сравнению с современностью. Современность до такой степени не уверена в себе, в своей культуре, в том, наконец, культура ли она все еще, что скорее готова отдать приоритет первобытности, чем позволить себе какое-либо подобие утверждения о ее варвар­стве или дикости.

Конечно, слово «варварство» в нашем веке звучит старомодно, фальшиво-приподнято и риторично, но реальность, за ним стоящую, мы по-прежнему ощущаем. Правда, теперь для нас это реальность не предкультуры, а посткультуры. Если разговоры о варварстве все еще уместны, то только о варварстве культуры. Варварство только и может быть понято как нечто происходящее с культурой; культура чревата варварством, его выбросы возможны тогда, когда культуре присуща в полной мере «цветущая сложность», а вовсе не истощение и упадок. Развитие культуры ни от какого варварства не гарантирует и не может гарантиро­вать уже потому, что она вовсе не есть преодоление предшествующего ей состояния. Культура преодолевает природу, но, казалось бы, логичного возвращения или срыва культуры в при-родность не происходит,

Подходящая почва для вызревания идеи культуры возникает в эпоху Возрождения. Происходит встреча и скрещивание идей и тем, до тех пор несовместимых: античной идеи человеческой гармонии (каллокагатии, humanitas), его «микрокосмизации» и христианской темы творения. Встречаются две разноприродные, никогда ранее не встречавшихся темы. Творение, его неадекватные аналоги в язычестве человек всегда относил к миру сверхъесте­ственного и сакрального, посягая лишь на собственное гармоническое устроение. Только ренессансный человек решился отнести творчество к человеку, помыслить его условием собственного гармонического устроения. Тысячелетия человек знал, что гармонии космоса предшествуют созидающие ее импульсы бытийствующего ничто, хаоса. Теперь он выключил себя из космического целого, обрел это целое в самом себе и увидел в мире нечто, еще подлежащее космизации.

Когда оформлялась идея культуры, европейский человек сознавал, что он творец не совсем в том смысле, в каком им является Бог. Бог творил мир из ничто. Человек — ничто, творящее себя и мир из природы. Он преобразует природную данность, сам будучи ничем, сжатым до точки сгустком и импульсом преобразующей энергии. По-своему дикая, но властная в течение столетий мысль.

Если человек из своего ничто преобразует и гармонически устрояет универсум, это означает, что мир антропоцентричен, а человек самонаправлен. Очень характерно и уж никак не случайно, что мотив самонаправленности человека пронизывает и одушевляет И. Г, Гердера, чья работа «Идеи к философии истории человечества» впервые оформила идею культуры, сделала ее из мироощущения концептуальным построением. Наверное, каждый встречался и, конечно, еще не раз встретится со множеством формулировок и характеристик культуры, но вот перед нами формулировки тем более важные и характерные, что они перво­начальны. В них, пускай и непривычными словами, сказано самое главное, причем в еще не разорванной и просматривающейся связи с предшествующими теме культуры основными мировоззренческими ориентациями европейского человечества.