Последнее, что остается сказать, предварительно характеризуя культуру, давая его общее и пока еще достаточно абстрактное понятие состоит в том, что культура — это не наличная дан­ность человеческого существования, не нечто фиксированное и самотождественное. Скорее она представляет собой ориентир и регулятивный принцип. Культура не столько дана в человеке, есть он сам, сколько задана. Это не значит, что она не обладает реальностью. Другое дело, что реальность культуры —это становление человека, выход его за пределы наличной данности. Ведь человек выходит из себя данного и в опредмечивании, когда делает свой внутренний мир внеш­ней реальностью, и в распредмечивании, когда вбирает в себя и делает собой опредмеченное дру­гими» и, наконец, в общении, когда преодолевает замкнутость своего бытия на себе.

Это еще вопрос, в чем состоит различие иного, послекультурного бытия в варварстве и цивилизации. Катаетрофизм варварства сам по себе не свидетельствует о преимуществах перед ним цивилизация. Цивилизация вполне может оказаться тем же варварством, только в ее рамках аннигиляция (оничтожествленне) культуры происходит в другом темпе, у нее другой механизм, но не результаты.

Итак, для современного сознания культура существует как один из трех позитивных сло­ев бытия наряду с цивилизацией и природой. У нее есть и несовместимый с нею антипод — варварство.

Подобное представление с различными вариациями разделяют все. У одних оно более или менее оформлено в понятия, у других недооформлено, у третьих — не оформлено совсем. Но так или иначе, в тех или иных словах или подразумеваемых смыслах идея культуры в соответствующем обрамлении цивилизации, природы, варварства может быть извлечена из каждого. Кстати говоря, дело здесь не в словах. Французская, например, интеллектуаль­ная традиция, в отличие прежде всего от германской и русской, предпочитает употреблять термин «цивилизация» в том смысле, в котором мы употребляем термин «культура». От этого ничего не меняется. И для французской мысли очевидно, что в человеческой реально­сти есть творчески-продуктивный и утилитарно-репродуктивный слой.

«Вспомнив», то есть обнаружив в себе ту элементарную схематику культуры, где она соприкасается с иными сферами бытия, нам предстоит теперь заглянуть немножко вглубь культуры, расчленить ее на важнейшие составляющие, тем самым оформив ее как понятие, пускай и выполняющее роль мифа. Для этого придется ввести несколько громоздкие терми­ны из лексикона немецкого классического идеализма, воспринятого ранним Марксом и через его посредство укоренившихся и в отечественном философском лексиконе. Пусть

Тема индивидуально-человеческого существования в его соотнесенности с Богом доста­точно обширна, многогранна и внутренне богата, чтобы стать основной в книге. Таковой она и будет в дальнейшем. Учтем только, что в предварительной формулировке эта тема звучит слишком неопределенно, у нее есть свои грани и повороты, далеко не все из которых автор в состоянии рассмотреть. К тому же, как минимум, для первобытной толщи культуры «индивидуально-человеческое», его «идеал» — это формулировки не достаточно корректные. Ну что же, первобытность и предстанет перед вами под знаком вопросов: «Почему в ту эпоху не было индивидуально-человеческого ни в нашем, ни в каком-либо другом смысле?», «Что было в первобытной культуре там, где впоследствии возникло индивидуально-человеческое как норма, цель, идеал?» Наконец, нужно иметь в виду, что разговор об индивидуально-человеческом не исключает, а наоборот, предполагает довольно значительные отклонения от прямой характеристики темы, по отношению к ней необходим не только текст, но и кон­текст, не говоря уже об общем культурно-историческом фоне.

Но здесь возникает законный вопрос, возможно ли вообще какое угодно вводное рассмотрение истории культуры как таковой? Субъектом культуры как таковой является чело¬вечество, взятое во всем своем пространственном многообразии и во всей полноте времен. Ничего не скажешь, изложить в курсе лекций историю культуры возможно ничуть не более, чем всемирную историю. В настоящем случае острота проблемы смягчается реализуемым в курсе подходом к истории культуры.

Прежде всего нужно иметь в виду, что он ни в малейшей степени не претендует на осмысление «самого главного» в культурно-исторической реальности (событий, ситуаций, лиц, произведений). Это «самое главное» заведомо не может быть фиксировано сколько-нибудь однозначно и определенно никакими индивидуальными или коллективными усилиями. Единственно реальной представляется куда как более скромная задача: проследить несколько сквозных мотивов, обнаруживающих себя от эпохи к эпохе. Их трансформация и будет характеризовать нечто существенное в культуре каждой эпохи. В общем-то, только так и создавались до настоящего времени культурологические работы различного уровня, мировоз¬зренческой ориентации и методологических предпочтений. Выбор мотива (мотивов) позволя¬ет культурологу целостно подойти к своему предмету, не утонув в бесконечном многообразии материала. У него появляются опорные точки, центрирующие собой по видимости ничем между собой не связанные реалии. Вместе с тем решается проблема вычленения в континууме Исторического процесса существенных его измерений. Кто, например, усомнится в том, что восприятие пространства и времени, смерти, любви, труда и Игры выражает нечто из самого значимого в культуре? Набор «вечных» мотивов, тем более или менее обозрим* Выбрав опия из и их, культуролог обеспечивает себе право говорить не о какой-то отдельной области культуры, а о ней в целом. Только целое это должно быть увидено в одном ракурсе, через определенную призму. Каков же этот ракурс в нашем случае?

У него нет той жесткой определенности, которая имеет место, когда несколько эпох культуры рассматриваются с точки зрения только любви, смерти, игры к так далее. Monoграфизм подобного рода, уместный в специальных работах, для учебного пособия был бы односторонним, так как, очевидно, нет одного мотива или темы, которая была бы одинаково значима для каждой эпохи, позволяла осветить ее в самом существе. Скажем, мотив смерти определяет собой всю древнегреческую культуру без остатка и может центрировать собой ее рассмотрение, но для первобытности он гораздо менее значим. Другой пример. Для нас чрезвычайно важным было рассмотрение того, как от эпохи к эпохе менялось понимание индивидуально человеческого существования. Для той же самой первобытности тема инди-видуальности возникает лишь в перспективе перехода в другие культурно-исторические эпохи. Только начиная с античности эта тема может быть рассмотрена как подлинно значимая, в какой-то мере имманентная самой эпохе.

Конечно, слово «варварство» в нашем веке звучит старомодно, фальшиво-приподнято и риторично, но реальность, за ним стоящую, мы по-прежнему ощущаем. Правда, теперь для нас это реальность не предкультуры, а посткультуры. Если разговоры о варварстве все еще уместны, то только о варварстве культуры. Варварство только и может быть понято как нечто происходящее с культурой; культура чревата варварством, его выбросы возможны тогда, когда культуре присуща в полной мере «цветущая сложность», а вовсе не истощение и упадок. Развитие культуры ни от какого варварства не гарантирует и не может гарантиро­вать уже потому, что она вовсе не есть преодоление предшествующего ей состояния. Культура преодолевает природу, но, казалось бы, логичного возвращения или срыва культуры в при-родность не происходит,