Это еще вопрос, в чем состоит различие иного, послекультурного бытия в варварстве и цивилизации. Катаетрофизм варварства сам по себе не свидетельствует о преимуществах перед ним цивилизация. Цивилизация вполне может оказаться тем же варварством, только в ее рамках аннигиляция (оничтожествленне) культуры происходит в другом темпе, у нее другой механизм, но не результаты.

Итак, для современного сознания культура существует как один из трех позитивных сло­ев бытия наряду с цивилизацией и природой. У нее есть и несовместимый с нею антипод — варварство.

Подобное представление с различными вариациями разделяют все. У одних оно более или менее оформлено в понятия, у других недооформлено, у третьих — не оформлено совсем. Но так или иначе, в тех или иных словах или подразумеваемых смыслах идея культуры в соответствующем обрамлении цивилизации, природы, варварства может быть извлечена из каждого. Кстати говоря, дело здесь не в словах. Французская, например, интеллектуаль­ная традиция, в отличие прежде всего от германской и русской, предпочитает употреблять термин «цивилизация» в том смысле, в котором мы употребляем термин «культура». От этого ничего не меняется. И для французской мысли очевидно, что в человеческой реально­сти есть творчески-продуктивный и утилитарно-репродуктивный слой.

«Вспомнив», то есть обнаружив в себе ту элементарную схематику культуры, где она соприкасается с иными сферами бытия, нам предстоит теперь заглянуть немножко вглубь культуры, расчленить ее на важнейшие составляющие, тем самым оформив ее как понятие, пускай и выполняющее роль мифа. Для этого придется ввести несколько громоздкие терми­ны из лексикона немецкого классического идеализма, воспринятого ранним Марксом и через его посредство укоренившихся и в отечественном философском лексиконе. Пусть

Глава 1. Понятие культуры

Во всей культурологии нет темы в большей степени проблематичной и дискредитиро­вавшей себя, чем тема «понятие (или определение) культуры». Ей посвящено великое мно­жество работ, за самым редким исключением ни в какой степени не озабоченных тем, что любое определение культуры только и имеет смысл тогда, когда оно дает возможность доста­точно внятно выявить предметную реальность, обозначенную как культура и соответственно являющуюся сферой исследовательских усилий культурологии. Что это за реальность, в даль­нейшем будет зафиксированно в нескольких взаимодополнительных дефинициях. Но начать разговор о культуре нужно с указания на то, что культура — вовсе не только научное и фи­лософское понятие или термин. Недостаточно и упоминания о его принадлежности к обыденной лексике. Культура — нечто большее, чем понятие, термин, слово. Это еще и один из основополагающих мировоззренческих ориентиров европейского, а сегодня уже и далеко не только европейского человечества. На протяжении нескольких столетий культура в мировоз­зрении человека играет роль, сопоставимую с тем, что для него значат реальности Бога и природы. Культура тем самым давно вошла в ряд идей, мифологем, тем целой эпохи.

Тема индивидуально-человеческого существования в его соотнесенности с Богом доста­точно обширна, многогранна и внутренне богата, чтобы стать основной в книге. Таковой она и будет в дальнейшем. Учтем только, что в предварительной формулировке эта тема звучит слишком неопределенно, у нее есть свои грани и повороты, далеко не все из которых автор в состоянии рассмотреть. К тому же, как минимум, для первобытной толщи культуры «индивидуально-человеческое», его «идеал» — это формулировки не достаточно корректные. Ну что же, первобытность и предстанет перед вами под знаком вопросов: «Почему в ту эпоху не было индивидуально-человеческого ни в нашем, ни в каком-либо другом смысле?», «Что было в первобытной культуре там, где впоследствии возникло индивидуально-человеческое как норма, цель, идеал?» Наконец, нужно иметь в виду, что разговор об индивидуально-человеческом не исключает, а наоборот, предполагает довольно значительные отклонения от прямой характеристики темы, по отношению к ней необходим не только текст, но и кон­текст, не говоря уже об общем культурно-историческом фоне.

Но здесь возникает законный вопрос, возможно ли вообще какое угодно вводное рассмотрение истории культуры как таковой? Субъектом культуры как таковой является чело¬вечество, взятое во всем своем пространственном многообразии и во всей полноте времен. Ничего не скажешь, изложить в курсе лекций историю культуры возможно ничуть не более, чем всемирную историю. В настоящем случае острота проблемы смягчается реализуемым в курсе подходом к истории культуры.

Прежде всего нужно иметь в виду, что он ни в малейшей степени не претендует на осмысление «самого главного» в культурно-исторической реальности (событий, ситуаций, лиц, произведений). Это «самое главное» заведомо не может быть фиксировано сколько-нибудь однозначно и определенно никакими индивидуальными или коллективными усилиями. Единственно реальной представляется куда как более скромная задача: проследить несколько сквозных мотивов, обнаруживающих себя от эпохи к эпохе. Их трансформация и будет характеризовать нечто существенное в культуре каждой эпохи. В общем-то, только так и создавались до настоящего времени культурологические работы различного уровня, мировоз¬зренческой ориентации и методологических предпочтений. Выбор мотива (мотивов) позволя¬ет культурологу целостно подойти к своему предмету, не утонув в бесконечном многообразии материала. У него появляются опорные точки, центрирующие собой по видимости ничем между собой не связанные реалии. Вместе с тем решается проблема вычленения в континууме Исторического процесса существенных его измерений. Кто, например, усомнится в том, что восприятие пространства и времени, смерти, любви, труда и Игры выражает нечто из самого значимого в культуре? Набор «вечных» мотивов, тем более или менее обозрим* Выбрав опия из и их, культуролог обеспечивает себе право говорить не о какой-то отдельной области культуры, а о ней в целом. Только целое это должно быть увидено в одном ракурсе, через определенную призму. Каков же этот ракурс в нашем случае?

У него нет той жесткой определенности, которая имеет место, когда несколько эпох культуры рассматриваются с точки зрения только любви, смерти, игры к так далее. Monoграфизм подобного рода, уместный в специальных работах, для учебного пособия был бы односторонним, так как, очевидно, нет одного мотива или темы, которая была бы одинаково значима для каждой эпохи, позволяла осветить ее в самом существе. Скажем, мотив смерти определяет собой всю древнегреческую культуру без остатка и может центрировать собой ее рассмотрение, но для первобытности он гораздо менее значим. Другой пример. Для нас чрезвычайно важным было рассмотрение того, как от эпохи к эпохе менялось понимание индивидуально человеческого существования. Для той же самой первобытности тема инди-видуальности возникает лишь в перспективе перехода в другие культурно-исторические эпохи. Только начиная с античности эта тема может быть рассмотрена как подлинно значимая, в какой-то мере имманентная самой эпохе.

Нам хорошо известны представления о варварстве из приключенческой литературы, преимущественно XIX века. Хотя уже у Д. Дефо в «Робинзоне Крузо» Пятница, как это и положено быть первобытному человеку — дикарь или варвар, в нем есть все человеческие задатки (и в этом смысле он человек), но в абсолютно первобытном состоянии. Актуально Пятница — простодушный каннибал, способный в то же время быстро пройти путь очелове-чевания под благотворным воздействием челрвека культуры — Робинзона. Представления о варварстве глубоко архаичны, их разделяли в той или иной форме не только греки, но и все народы. Они укоренены в принципиальном и неизбежном для первобытности расчленении мира на свое и чужое. Все, кто не принадлежит к данной общности (роду; племени, этно­су) — чужие, то есть не люди в собственном смысле. Это представление держится тысячеле­тия и в послепервобытное время. Однако у европейцев, исповедующих идею культуры, пред­ставления о таком варварстве получили своеобразное развитие. Разумеется, варвар —- это не европеец, и в этом отношении он совпадает с образом чужого, не принадлежащего к общно­сти своих. Но его чуждость не абсолютна, она преодолима. Варвару еще предстоит стать человеком культуры. Первична в нем принадлежность к человечеству,.хотя он и менее очело­вечен, чем его европейские собратья.

Мотив варварства в его различных модификациях так или иначе сводится к одному: варварство — это своего рода природяость, но уже в рамках Культуры. Природа преодоле­вается культурой не только вовне, но и внутри самой культуры. Причем варварство перво­бытных племен — не единственная его разновидность. Природу в пределах культуры