Культурология

Обмен информацией объединяет с производством и потреблением его безлично-анонимный характер. У информации, в отличие от общения, нет носителя в том смысле, что она добывается и распространяется таким образом, что не несет на себе индивидуально-личностного отпечатка. В принципе, обмен информацией может осуществляться вне и помимо человека. Наличие инфор­мационных систем вовсе не обязательно предполагает межчеловеческие контакты. Уже одно это обстоятельство свидетельствует о том, что в обмене информацией люди не задействуют свои соб­ственно человеческие качества. Получается, что цивилизация в спектре от производства до обме­на информацией все менее очеловечена. Если производство в отличие от потребления представля­ет собой хотя и низший, но все-таки специфически человеческий вид деятельности, так как про­изводит только человек, а не животное, то потребление объединяет людей и животных. Наконец, обмен информацией равно присущ человеку, животной или вообще живой природе и искусствен­ным созданием человеческих рук, в частности, различного рода кибернетическим системам.

Последнее, что остается сказать, предварительно характеризуя культуру, давая его общее и пока еще достаточно абстрактное понятие состоит в том, что культура — это не наличная дан­ность человеческого существования, не нечто фиксированное и самотождественное. Скорее она представляет собой ориентир и регулятивный принцип. Культура не столько дана в человеке, есть он сам, сколько задана. Это не значит, что она не обладает реальностью. Другое дело, что реальность культуры —это становление человека, выход его за пределы наличной данности. Ведь человек выходит из себя данного и в опредмечивании, когда делает свой внутренний мир внеш­ней реальностью, и в распредмечивании, когда вбирает в себя и делает собой опредмеченное дру­гими» и, наконец, в общении, когда преодолевает замкнутость своего бытия на себе.

Для цивилизации, раскрытия ее смысла, ключевыми являются понятия «производство» и «потребление», «обменинформацией».

Производство как таковое не опредмечивает внутренний мир производящего, оно может быть имитированием, тиражированием, штамповкой. Производят на основе образца, то есть нечто уже в принципе найденное или через внешнюю комбинацию уже найденного. Производство безлично и анонимно, в нем созданное ничего не говорит о создателе* Последний остается наедине с самим

собой, невоплощенным. Производя, он никак не заявляете своем неповторимом присутствии в мире, не привносит в него чего-либо исключительно своего, того» что вне данности именно вот этого человека никогда бы не состоялось. В процессе производства человек не более чем множит уже состоявшееся в культуре, в лучшем случае комбинирует первозданность опредмеченного вне и помимо его.

Потребление как и распредмечивание предполагает освоение и восприятие. Но очень важно: по­требление восстанавливает равновесие человека с самим собой и со средой. Потребление возвращает человека к самому себе, к своей самотождественности. Внутренний мир человека не меняется, не расширяется и не углубляется. Простейший случай потребления — прием пищи. Человек ест в состоянии голода как неравенства самому себе. Голод есть нужда или даже мучение, которое в процессе потребления утоляется за счет достижения равновесия с самим собой. Но это равновесие ничего в человека, в его внутренний мир не привносит. Он остается тем же, кем и был, все той же данностью. И в этом нет ничего разрушительного. А вот, если человек читает книгу по образу приема пищи, когда она удовлетворяет такие его нужды как скука, томление, тревога исключительно за счет того, что скучающий развлекся, тревожащийся развеселился и пр., то по существу происходит возвращение человека к своей исходной данности как равенства самому себе. В его внутренний мир ничего не приходит кроме маятникового движения одного и того же содержания душевной жизни. Душа становится так же тел ее на, как и тело, но она — то есть реальность, способ существования, который, в отличие от тела состоит в непрерывном самоизменении и возрастании, в приращении душевного опыта. Душа, равная себе, воспроизводящая одно и то же, уже не живет, а изживает себя, ее собственная жизнь изо дня в день мертвит душу, делая ее жизнь умиранием. Прежде всего потому, что потребляя, человек остается наедине с самим собой, все, с чем он соприкасается потребительски, адаптируется или ассимилируется человеком, становясь им са­мим или приспосабливаясь к нему. В потреблении торжествует данность, наличное бытие человека. Он остается всецело ограниченным и конечным существом, изолированным от мира других людей.

Античный человек, и в этом он мало отличался от первобытного человека, смотрел на мир через призму хаоса и космоса. Для него они были предельными состояниями бытия, попеременно сменяющими одно другое в ритме маятника или круговращения. Хаос и кос­мос одновременно являлись и мерилом и шкалой оценки для всего происходящего в Ойку­мене, то есть и для человеческого бытия. Эллины, скажем, — от космоса, все остальные — варвары, тяготеющие к хаосу. Эллин — человек как таковой, в его первозданности и чисто­те. Человеческое же в человеке космично, он — микрокосм, встроенный в объемлющее его целое макрокосма. Человек, стало быть, природен в своей основе и в своих проявлениях. Он соответствует одному из полюсов природы и менее всего противостоит ей как соотносимая с ней по своему онтологическому (бытийственному) статуту реальность. Грек в универсуме ценит космическое начало и сам стремится быть космичным, бежит от хаоса в себе и вовне. Обратите внимание, грека одушевляет вовсе не желание сделать природу собой, напротив, он стремится уподобиться гармонически прекрасному космическому целому. На этом пути у эллинов возникает близкая и римлянам идея нравственно-прекрасной индивидуальности — каллокагатии в греческой транскрипции, humanitas — в римской. Говоря о каллокагатии или humanitas, грек и римлянин примысливали к ним нечто близкое тому, что примыслива­ем мы, когда говорим о культуре человека или о культурном человеке. Правда, с одним решающей значимости отличием. Ни идея каллокагатии, ни идея humanitas не знают пре­образовательного пафоса. Точнее, формирование нравственно-прекрасной индивидуальности требует напряженных усилий по созданию самого себя своими собственными усилиями. Важнее, однако, то, что очеловеченный человек не впервые создает себя в соответствии со своей человеческой мерой, он — результат мимесиса, подражания природе, иначе говоря, тому же самому космосу. В итоге