Тем самым феномен культуры именно в XX веке… впервые может быть понят в дей­ствительной всеобщности, как основной предмет философского размышления. …Только культура образует реальный, необходимый, исторически развитый, ответственный смысл действительной свободы человеческо-индивидуального бытия».¹ Приведенные отрывочные цитаты принадлежат работе, в которой культура наделяется предельной практической зна­чимостью, ей отдается приоритет в качестве предмета философского познания, наконец, за ней признается ценностное (аксиологическое) первенство. Причем речь идет не просто о дек­ларациях, а об исходной исследовательской позиции, которая затем реализуется по-своему последовательно и глубоко, но от этого не становится неоспоримо убедительной.

Позиция, которая выражена в настоящей работе, состоит как раз в обратном тому, что можно вычитать в книге B.C. Библера. В том именно, что репутация у культуры основательно подмочена, что у нее нет надежных оснований для претензий на ту роль, которую ей все еще приписывают. Сегодня идея культуры, как минимум, нуждается в

В нашем случае ситуация существенно иная. Если вдруг окажется, что в дальнейшем речь пойдет о том, как себя вести, что необходимо для того, чтобы быть развитым (то есть культурным) человеком, в чем должна выражаться развитость, то как бы ни оценивался подобного рода текст, удивления его появление не вызовет. Десятилетиями спокойно и уве­ренно себя чувствовавшая, хотя и вполне эфемерная дисциплина — «теория культурно-просветительной работы» — сегодня торжественно именуется культурологией. Пускай пе­ред нами курьез, не более. Но ведь не именуют же себя работники социальной сферы социологами, а те, кто трудится в типографии, искусствоведами или филологами. Истоки практически безграничной эксплуатации термина «культурология» в том, что стоящая за ним научная дисциплина таковой в традиционном смысле вовсе не является. В качестве культурологов выступают сегодня историки, филологи, философы, искусствоведы, этногра­фы, археологи. Сама же культурология может быть вычленена как нечто своеобразное на пересечении каждой из перечисленных наук или же оставаться подходом, ориентацией, направлением в рамках истории, филологии и так далее. Короче, смутным пока остается образ культурологии, и не удивительно, что находятся охотники без всякого на то права украсить невнятно-торжественным наименованием нечто, стоящее за пределами какой бы то ни было интеллектуальной традиции.

«Вся прошлая деятельность человеческого духа по внутренней своей природе была изыс­канием средств, как глубже обосновать и шире распространить гуманный дух и культуру человеческого рода».³По Гердеру, человек, человечество — высшая и последняя цель для самого себя. Процесс достижения этой цели состоит в очеловечевании или гуманизации человека. Гуманизация и культура у Гердера совпадают, они тождественны по самому своему существу. Конечно, когда мы слышим слово «гуманность», рнр звучит для нас слишком мечтательно и чувствительно. Но в своем подлинном смысле за гуманностью стоит не столько оценка, восхваление и умиление, сколько констатация соответствия человека своей собствен­ной природе, своему назначению быть для самого себя всем, ничего кроме себя не ведать в качестве обладающего самостоятельной ценностью и смыслом.

В «Идеях к философии истории человечества» Гердер проговорил самое главное: с пози­ций культуры процесс развития всецело имманентен, человек обладает высшим и самостоя­тельным смыслом и наделяет им все. с чем он соприкасается. Ничего не меняет и то обстоя­тельство, что немецкий мыслитель по-своему религиозен. Религия у него без остатка растворяется в культуре. Ей принадлежит самое почетное место, она есть «высшая гуман­ность человека». Важнее, однако, то, что для Гердера в религии нет ничего такого, что бы не было культурой, все, что бы он ни говорил о религии, говорится о ней как о культуре и только о культуре: «Религия — это упражнение сердца и самое чистое направление спо­собностей и сил человека… наиглубочайшая удовлетворенность, наидеятельнейшая доброта и человеколюбие» ⁴.

Производство как таковое не опредмечивает внутренний мир производящего, оно может быть имитированием, тиражированием, штамповкой. Производят на основе образца, то есть нечто уже в принципе найденное или через внешнюю комбинацию уже найденного. Производство безлично и анонимно, в нем созданное ничего не говорит о создателе* Последний остается наедине с самим

собой, невоплощенным. Производя, он никак не заявляете своем неповторимом присутствии в мире, не привносит в него чего-либо исключительно своего, того» что вне данности именно вот этого человека никогда бы не состоялось. В процессе производства человек не более чем множит уже состоявшееся в культуре, в лучшем случае комбинирует первозданность опредмеченного вне и помимо его.

Потребление как и распредмечивание предполагает освоение и восприятие. Но очень важно: по­требление восстанавливает равновесие человека с самим собой и со средой. Потребление возвращает человека к самому себе, к своей самотождественности. Внутренний мир человека не меняется, не расширяется и не углубляется. Простейший случай потребления — прием пищи. Человек ест в состоянии голода как неравенства самому себе. Голод есть нужда или даже мучение, которое в процессе потребления утоляется за счет достижения равновесия с самим собой. Но это равновесие ничего в человека, в его внутренний мир не привносит. Он остается тем же, кем и был, все той же данностью. И в этом нет ничего разрушительного. А вот, если человек читает книгу по образу приема пищи, когда она удовлетворяет такие его нужды как скука, томление, тревога исключительно за счет того, что скучающий развлекся, тревожащийся развеселился и пр., то по существу происходит возвращение человека к своей исходной данности как равенства самому себе. В его внутренний мир ничего не приходит кроме маятникового движения одного и того же содержания душевной жизни. Душа становится так же тел ее на, как и тело, но она — то есть реальность, способ существования, который, в отличие от тела состоит в непрерывном самоизменении и возрастании, в приращении душевного опыта. Душа, равная себе, воспроизводящая одно и то же, уже не живет, а изживает себя, ее собственная жизнь изо дня в день мертвит душу, делая ее жизнь умиранием. Прежде всего потому, что потребляя, человек остается наедине с самим собой, все, с чем он соприкасается потребительски, адаптируется или ассимилируется человеком, становясь им са­мим или приспосабливаясь к нему. В потреблении торжествует данность, наличное бытие человека. Он остается всецело ограниченным и конечным существом, изолированным от мира других людей.